Форум » Архив «Lumiere-43» » [Сестра немилосердия - 7 сентября 1943г.] » Ответить

[Сестра немилосердия - 7 сентября 1943г.]

Gwyned Lermont: Время: 7 сентября 1943 года, время второго урока. Место: Больничное Крыло Участники: Gwyned Lermont & Random Lestrange Кто сглазил Лестранжа? Он не видел, а гриффиндорцы никому не расскажут, да и вообще все сходятся на том, что Лестранж мог бы и придержать язык. Можно было бы опечалиться, что никто не навещает несчастного... Но некоторые посетители хуже чумы.

Ответов - 35, стр: 1 2 All

Random Lestrange: ... Когда мантия начала тлеть и дымиться, а затем вспыхнула, точно факел, Лестрейндж понял, что что-то тут не то. Но скинуть злополучный элемент гардероба не смог, черная ткань туго обтянула плечи и грудь, заставляя вспомнить пресловутый миф о смерти Геракла. Слава Мерлину, что они все-таки волшебники... Придется поваляться в Больничном крыле дня три, пока ожоги на пояснице и спине не перестанут причинять дискомфорт. Почему так долго? Агрессоры тоже, к сожалению, все-таки волшебники, пусть и самые тупоголовые на свете... Рэндом уже несколько раз повторил свою версию событий. Перед самым началом комендантского часа возвращался в подземелья Слизерина, коридор вниз был пуст, кто-то в спину ударил заклинанием, нет, Лестрейндж не услышал голоса нападавшего, и увидел только край черной студенческой мантии, подозревает игроков в квиддич из Гриффиндора, они же спят и видят, как бы вывести из строя капитана команды-конкурента перед началом тренировок, чтобы помещать набрать нужную форму... Естественно, красно-золотые старательно изображали сов: пучили и округляли глаза и что-то невразумительно и неприветливо ухали в ответ на расспросы. Безусловно, дело спустят на тормозах - это же факультет Дамблдора... А лежать в больничке днем, во время занятий, до драклов скучно. Рэндом вроде бы читал, но содержание легенды о Фафнире проходило мимо сознания подростка.

Gwyned Lermont: Вот так вот По пути Гвинед, как обычно, разглядывала носки собственных туфелек. Мать вообще-то учила ее идти с поднятым подбородком и мягкой улыбкой "снизошедшей", но по дороге до больничного крыла было слишком мало встречных, и "снисходить" было не до кого. А ей нравился вид ее ступней. И новые туфли. Кроме того, Лермонт было интересно, как себя чувствует ее последнее приобретение: то есть, Рэндом мог что угодно думать, показательно увиваться за Данешти (в эти моменты Гвинед надеялась, что таки увьется, и у них будет любовь до гроба и счастливый роман, а ее оставят в покое), но на год он стал ее, а на нее это налагало определенные обязательства. Вроде беспокойства о его благополучии. - Я принесла тебе шоколад, - остановившись у постели Лестранжа, хаффлпаффка улыбнулась и погладила его по голове. Идиллия несколько портилась тем, что после этого она поднесла руку к лицу и зачем-то ее задумчиво понюхала, - а тебе можно читать в постели?

Random Lestrange: Уголки губ Лестрейнджа слабо дернулись вверх при появлении Гвинед, но тут же опали. В присутствии младшей сестры Лермонта получались только кривые, жесткие ухмылки, не сулящие ничего хорошего ни окружающим, ни самому Рэндому. Идиллию момента портил не только странный жест хаффлпафки, но и то, что молодой человек возлежал на больничной койке тылами вверх, давая спине возможность окончательно зажить. Поэтому любоваться Гвинед Рэндом мог исключительно одним глазом, неудобно вывернув шею. - Спасибо, - негромко поблагодарил слизеринец, обращаясь больше к подушке, чем к девушке. - А чем мне может помешать чтение в постели? Думаю, ожогам от этого хуже не станет. Обычно в таких ситуациях парень пожимал плечами, но сейчас это было не просто неудобно делать из-за повязок, но и больно. - Я удивлен твоему визиту.

Gwyned Lermont: - Говорят, от этого портится зрение, - безмятежно отвечала Гвинед, - к тому же, здесь не слишком-то светло. Она присела на краешек соседней постели, склонив голову к плечу и задумчиво разглядывала Рэндома, как редкую бабочку на игле. - Не понимаю, о чем ты, - хаффлпаффка улыбнулась, складывая руки на подоле форменной юбки. Вид Лестранжа ее до некоторой степени забавлял, и примерно до такой же - сердил, больные хищники казались Гвинед какими-то... каким-то надругательством над ее картиной мира. Потом она подумала, что можно было бы вжать голову слизеринца в подушку и так держать, пока он не задохнется - но нет, она не удержит, к тому же родители будут огорчены и все вокруг начнут бегать, и Каю испортят учебу... И она почти привыкла к тому, как он пахнет. Или он начинает пахнуть иначе? - В мои обязательства входит забота о тебе.

Random Lestrange: Или так Слизеринец фыркнул и все-таки дернул плечами, чтобы тут же сквозь зубы с шипением помянуть драклов в очередной раз. - Ты слишком много общаешься с магглами, - неодобрительно проскрипел Лестрейндж, пытаясь восстановить дыхание и абстрагироваться от боли. - Любой приличный колдомедик вылечит зрение за два сеанса. Рэндом, уверенный в успехах современной медицины и неизменности судьбы, имел неприятную для окружающих привычку пренебрегать мерами безопасности, рекомендациями, совершенно забывая следить за своим здоровьем. Да и что следить, если здоровья этого через край? Знай он о фантазиях Гвинед... - Обязанности? - глухо переспросил Лестрейндж, отворачиваясь от Лермонт. Если он и обрадовался появлению девушки в Больничном крыле, то сейчас сильно об этом пожалел. Дурак, совершенный, набитый дурак! - Ты мне ничего не должна. Был рад тебя услышать, Гвинед. Поворачивать голову, чтобы увидеть, как хаффлпафка уходит Рэндом не стал, белая наволочка подушки оказалась намного более...воодушевляющим зрелищем.

Gwyned Lermont: - Даже если что-то легко починить, это не значит, что нужно ломать, - Гвинед продолжала улыбаться и совершенно не собиралась никуда уходить. Внезапная обида Лестранжа наполнила воздух тонким звоном осенних льдинок, и это было... прекрасно. - Я рада, что ты рад. Хочешь чаю? Я принесла немного с собой, - поставив на тумбочку все еще горячий - не иначе, заколдованный - чайник, Лермонт полюбовалась им с пару секунд, повернула иначе и сочла картину совершенной. - Но - был? То есть, сейчас ты уже не рад? - вопрос был таким же блаженно-безмятежным, как и все предыдущие. На затылок Рэндома опустилась прохладная ладонь.

Random Lestrange: Гвинед вила из Лестрейнджа веревки, кажется, совершенно того не замечая. Спокойная улыбка, невинный тон, опущенный взгляд... И, наверное, в этот образ верили все. Только юноша помнил вкус ее крови на языке, помнил блеск серых глаз в абсолютной темноте предгрозовой ночи, а еще помнил опьянение ее близостью... И нужно было закрыть глаза и несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы отогнать это наваждение сейчас. Лестрейндж просто не нашелся, что ответить на ее последний вопрос и только молча наслаждался прохладой ладони... просто прикосновением. Рэндом не хотел ни шоколада, ни чая, лишь бы только Лермонт не отнимала руки. - Откуда ты узнала, что я в здесь? Вопрос ради вопроса. Ему же действительно все равно, кто надоумил Гвинед проделать недалекий путь до Больничного крыла, чтобы приложить холодную ладонь к его голове.

Gwyned Lermont: - Я всегда знаю, где ты, - кротко улыбалась Гвинед, ероша волосы слизеринца, - ты же мой, конечно, я знаю. И это была правда. Зато она понятия не имела, что с ним случилось, и только здесь почуяла запах мази от ожогов, что доставило ей несколько секунд неописуемой вымораживающей ярости, такой, что она чуть не стала оставлять за собой следы из инея, как маленькие дети магов, не контролирующие свою магию. - И долго тебе здесь лежать? - с любопытством все того же ребенка поинтересовалась хаффлпаффка, капризно добавляя, - мне скучно.

Random Lestrange: - Я... твой? Лестрейндж как-будто пробовал эти слова на вкус, проверяя не несет ли сладковатой гнильцой лицемерия, не отдает ли терпкой пошлостью, не оставляет ли горькое послевкусие унижения. Но как не смакуй слова, смысл их не изменится от этого: она всегда знала, где он, как он всегда знал, где она. В любой толпе, в любом окружении Рэндома неминуемо влекло к хрупкой темноволосой девочки из рода Лермонтов, точно так же, как хорошо обученный голубь возвращается домой. И только с ней он был... - Дня три, пока ожоги не перестанут хотя бы болеть, - Лестрейндж снова попытался пожать плечами и снова зашипел, наглядно демонстрируя свои последние слова. - Можешь не ходить ко мне, если тебе тут не нравится. Я же для тебя всегда был скучным собеседником...

Gwyned Lermont: - Ну да, не нравится. Гвинед сосредоточенно кивнула. - Но ты же здесь. Все это очень глупо, я бы никогда не позволила тебе лежать в месте, где все воняет болячками, - и это было правдой, это место сочилось детским ревом, содранными коленками, квиддичными травмами и прочей дребеденью - без привкуса драмы и с болотным душком младенческих обид. Рэндому здесь нечего было делать, ей - тем более. - Но раз так получилось, я буду ходить сюда, пока тебя не выпустят, - у улыбок Лермонт было сто и одно обличье, эта - зубастая, пришла прямиком из той осенней ночи, - когда выйдешь, можешь снова идти к Ольгуце, но сейчас еще рано.

Random Lestrange: Лестрейндж впервые попал в лазарет на втором курсе, когда на первой своей тренировке упал с метлы, сбитый бладжером. Глупо тогда получилось... Это стало началом его долго и продуктивного сотрудничества с Больничным крылом: ушибы, переломы, ожоги, сглазы, неудачные заклинания, выбитые зубы, рваные раны, укусы, снова сглазы и переломы... Рэндом давно уже притерпелся к этому месту и не замечал его гнетущей безликой обстановки, но Птице здесь было тяжело. Невозможно улететь с перебитыми крыльями. - Ольге? Мы с ней просто друзья, я... - слизеринец споткнулся о собственные слова и замолк. Разумеется, Гвинед прекрасно знает, кто ему Данешти, точно так же, как сам Рэндом чувствовал, нет, даже знал, если Лермонт прошлась по коридору рядом с каким-нибудь парнем. И энание это сводило Лестрейнджа с ума быстрее, чем вкус крови на губах... - Сейчас рано. И всегда будет рано. Юноша рывком сел, стряхнув руку Гвинед, чтобы, встав на ноги, положить ладони на ее хрупкие плечи. - Тебе нужно летать, птица, но почему-то ты тут.

Gwyned Lermont: Гвинед пожала плечами под тяжестью его ладоней: - Потому что ты меня привязал, - просто отвечала она, - ты же не думаешь, что по какой-то другой причине? Ее начинающаяся привычка к Рэндому казалась ей чем-то вроде извращения, как некоторые люди причиняют себе боль, или того хуже, едят несъедобное, вроде мела или краски, сначала через силу, просто от странного влечения, а потом уже с удовольствием. Вот она уже привыкла к тому, как он пахнет, что потом будет? - Ты хотя бы знаешь, какая я птица? - вдруг хмуро спросила она.

Random Lestrange: - Была надежда, - нахмурился Лестрейндж. Наверное, ему должно быть стыдно, а может даже неловко, но... не было. Гвинед была рядом, а какой ценой уже не имеет значения. Выпивая утром чашку чая, вам же все равно, какой ценой он был получен. Юноша провел пальцами по волосам Лермонт, дотронулся до скулы, приподнял голову за подбородок, очень легко и всего на миг, чтобы оценить профиль девушки. - Черная, - почти не раздумывая ответил Рэндом. В темноте ночи только глаза блестели, да пахло кровью, своей и чужой. От Гвинед и сейчас как будто ей отдает... Показалось, наверное.

Gwyned Lermont: Лермонт прищурилась. Она и впрямь начинала скучать, а привычка Лестранжа вертеть ее, как статуэтку, иногда веселила, иногда даже нравилась, но в целом тоже надоедала. У нее весь день было дурное настроение - видимо, от того, что весь день ей приходилось быть правильной и милой, и ни разу не выбраться в одиночестве к ветру. - Сделай что-нибудь, - Гвинед нетерпеливо притопнула ногой, - раз уже ты встал. Сделай. Мне скучно! Зачем ты нужен, если мне с тобой скучно?

Random Lestrange: Рэндом негромко хмыкнул. А потом фыркнул уже громко. Будь на месте Гвинед кто-нибудь другой, хоть сам директор Диппет, парень ответил бы дерзко и, весьма вероятно, грубо. Но ладони его все еще сжимали плечи Лермонт... - Стойку на руках? А может быть пуститься вприсядочку с последующим выходом в дверь? - не смотря на едкую иронию слов, говорил Лестрейндж ровно, тихо и спокойно, как будто всерьез перечислял возможные варианты развлечения. Так хорошо вышколенный домовик перечисляет хозяину дома меню на ужин, предлагая выбрать между ростбифом и шпикачками. Спину начинало жечь, точно теперь и больничная одежда самовоспламенилась, особенно сильно боль терзала многострадальную поясницу, вылизывая шершавым и длинным, точно у кошки, языком по еще не зажившим ранам. Рэндом скрипнул зубами, сдерживая брань. Вероятно, часть сухих струпьев отвалилась и рубашка прилипла к спине.

Gwyned Lermont: Лермонт потянула носом воздух, будто маленький хищник, и удовлетворенно улыбнулась: - Тебе больно. Ложись, - следовало предположить, что вот теперь ей весело, Гвинед толкнула Лестранджа в сторону кровати, оперлась о спинку - точнее о железный шар на ней... и ойкнула, тряся кистью, будто сама обожглась. - Ложись! Я сделаю все, что нужно, мы не будем звать доктора, - в глазах девушки метались черные огни, а руку она все еще держала на весу.

Random Lestrange: Те же огни, что и сентябрьской ночью, когда Гвинед обещала быть с ним год. Когда она не смогла улететь из-за Рэндома. Очень хотелось верить, что следующей осенью Птица не взмахнет крыльями ради него... Лестрейндж повиновался. Он послушно лег на живот, подперев ладонями голову, чтобы удобнее было наблюдать за действиями Лермонт. От резких движений боль стала острее, теперь это был не шершавый язык пламени, а миллионы крючков, одновременно впивающихся под кожу, чтобы потом рвануться вверх. И вот это действительно было неприятно. Слизерине, еще мгновение назад намеревавшися не отводить глаз от Гвинед, все-таки отвернулся, просто, чтобы та не заметила, насколько ему больно... Дракловы гриффиндорцы с их дракловыми подставами, факультет садистов-недоумков, Моргана их усыпи! - Делай. Я тебе доверяю.

Gwyned Lermont: - Что очень странно. Нечто за спиной Лестранжа потянулось к тумбочке, где стояла банка с оставленной целителем мазью. То ли забыл, то ли и впрямь решил, что если слизеринец вдруг действительно захочет, то и спину себе сам намажет. Гвинед подергала завязки на пижаме и, недолго думая, рассекла их палочкой. - О, - зачарованно сказала она, кончиками пальцев нанося мазь на ожоги, - это, должно быть, очень больно. Лермонт осторожно трогала Рэндома, как будто он был неприрученным животным, которое может вот-вот накинуться и разорвать, для нее и впрямь было в новинку и переплетение мышц под кожей, и форма плечей - то есть, она видела Кая без рубашки, но то был Кай, и он не пах холодным железом. Гвинед грустно оглядела свой собственный ожог на ладони - он расползался и болел. - Теперь мне тоже... - новая порция мази отправилась на свое место.

Random Lestrange: Лестрейндж вздрогнул, почувствовал прикосновение Лермонт. По позвоночнику вниз пробежали мурашки, заставляя чуть приподняться на локтях и резко выдохнуть сквозь плотно сжатые зубы. Кожа юноши неестественно, болезненно-горячей, мазь, наоборот, казалось чуть ли не ледяной, и слизеринец всякий раз чуть выгибался, когда пальцы Гвинед касались ожогов. - Нет, что ты, я ничего не чувствую, - криво, очевидно наигранно улыбнулся Рэндом, хотя увидеть его гримасу девушка сейчас точно не могла. "Ничего, кроме твоих пальцев", повисло несказанным между ними, точно мутная взвесь. Странно, но Лечтрейнжа совершенно не смущало, в каком виде сейчас пребывает его спина, насколько сильным кажется Лермонт его тело... Это были маловажные, совершенно не значимые детали. - Ты обожглась? - парень хотел резко повернуться на бок, чтобы увидеть, как сильно пострадала Гвинед, но потерпел в этом предприятии сокрушительное фиаско.

Gwyned Lermont: - Не двигайся, - Лермонт ткнула его пальцем в спину, ниже ожога, но между сходящимися мышцами, что тоже было больно, - я не закончила. Впрочем, оставалось совсем немного. Гвинед вдруг задумалась, а что будет, если ткнуть его прямо в ожог? Впрочем, мать говорила, что так делать не стоит, почему-то аргументируя тем, что это будет еще больнее - это звучало примерно как "не ешь пирожные, потому что они сладкие", но авторитет Лорелеи был непоколебим, несмотря на странные доводы, и потому тыкать Рэндома в ожоги Гвинед не стала. К тому же он мог ее сломать, если рассердится. А вот интересно, что будет, если он рассердится? Лермонт поймала себя на том, что его привязанность к ней действительно похожа на дурное колдовство, его совершенно не интересует, что он думает, что любит и что ей нужно. Это было даже печально, потому что если бы интересовало, она бы могла... ну, скажем, разочаровать его своими пристрастиями. Но сейчас интересно, а что любит он? Что вообще может любить злобное человеческое животное? - Да, - кротко призналась Гвинед, - обожглась. Об кровать. Это, оказывается, неприятно.



полная версия страницы